Василий Шукшин Петя Двухэтажная гостиница городка "Н" хлопает дверьми, громко разговаривает, скрипит панцирными сетками кроватей, обильно пьет пиво... Воскресенье. Делать нечего, я сижу спиной к дверям, к разговорам гостиничным и наблюдаю за Петей. Он живет напротив, в длинном, низком строении; окно моего номера выходит к ним во двор. Петя - маленький, толстенький, грудь колесом, ушки топориком, нижняя челюсть - вперед... Петя - это, конечно, хозяин. Я за ним дня три уже наблюдаю. Сегодня с утра Петя засобирался в гости. Вышел часов в десять, отоспался - свеженький. С ходу неловко присел несколько раз, помахал руками, крякнул, потом протяжно зевнул и пошел умываться к рукомойнику. Умывался долго, фыркал, крутил пальцами в ушах, хлопал ладошками себя по загривку... Возможно, Петя в глубине души считает, что когда он стоит вот так - в наклон, раскорячив ноги, и крутит пальцами в ушах,- возможно, он считает, что на спине его в это время вспухают и перекатываются под кожей бугры мышц. Бугров нету, есть добрый слой раннего жира, и он слегка шевелится. Петя любит свое конопатое тело: в субботу и в воскресенье до обеда он ходит по двору голый по пояс. И все поглаживает себя, похлопывает - все бьет каких-то невидимых мошек, комариков... и разглядывает их. А то вдруг - ни с того ни с сего - шлепнет ладонью по груди и потом долго, блаженно растирает грудь. - Лялька, полотенец! - кричит Петя, кончив плескаться. Лялька - жена Пети. Она выше его, сухая. Громко, показушно уважает мужа. - Слышь?! - Оу?! - Полотенец! - Несу-у! Петя, растопырив руки, в ожидании прохаживается вдоль высокой поленницы дров. Ходит он враскорячку. Мне кажется, это у него благоприобретенное, эта раскорячка. Подражает кому-то. Лялька вынесла полотенце. - Какую сорочку приготовить? Голубую или беленькую? - Лялька, фиксатая притвора, успевает зыркнуть глазами туда-сюда. - Я предлагаю голубенькую... Петя не спеша вытирает руки, плечи... И думает. - Голубую. - Правильно. Она тебя молодит, - и опять глазами - зырк-зырк. О, эта Лялька видала виды. Петя вытирает лицо; Лялька стоит рядом, ждет. А у Пети-то пузцо! Молодое, кругленькое - этакая аккуратная мозоль. Петя демонстративно свесил пузцо с ремня - пусть все видят, что человек живет в довольстве. - Какие запоночки дать: с янтаря или серебрушки? - озабочена Лялька. Петя опять некоторое время думает. - С янтаря. Лялька взяла полотенце, вытерла со спины мужа какие-то видимые только ей капельки и ушла в дом. По обрывкам разговоров я еще раньше понял, что Лялька - буфетчица. Я только не понял, зачем ей надо, чтоб все видели, как она уважает мужа, ценит. Петя, как я догадываюсь, какой-то складской работник. Что тут: сокрытие какого-то ее греха? Игра в подкидного дурака?.. Не знаю, но демонстрирует она это свое уважение так, что в нос шибает. - Петя! - кричит она, высовываясь из окна. - Галстук будешь одевать? А то я его поглажу... Петя опять в затруднении. - Та-а... не надо, - говорит он. - А почему? Он же тебе очень идет. - Гладь. - Какой, красный? - Красный. Лялька уходит гладить красный галстук. Петя, по незабытой еще крестьянской привычке, трогает штакетник, шатает. Кое-где поослабло. Петя останавливается и думает, глядя на штакетник, поглаживая себя правой рукой - от плеча к груди. - Петь!.. - Лялька опять в окне. - Ты помнишь, как эта... вокруг тебя увивалась-то? "Петя, давайте я вам холодцу положу! Петя, вы летку-енку танцуете?" Лярва... Петя, возможно, забыл, когда и кто вокруг него увивался, но ему приятно, что - увивались. - Она сегодня опять будет. Смотри, не сули ей ничего! Ей шиферу надо, лярве. Петя провел толстой, короткой ладонью по волосам. - Ты про кого? - А эта... не знаю, как ее фамилия, знакомая Колмаковых. Все летку-енку-то танцует... - А-а, - вспомнил Петя. - А чего она хочет? - Шиферу. - А в нос не хочет? - Петя смеется молча, весь: животик смеется - как-то прыгает, подбородок смеется, загривок - тоже смеется - напряженно лоснится и дрожит. Лялька смеется, как сухие бобы по полу сыплет, - мелко, часто и не смешно. Отсмеялась и еще раз напоминает: - Не сули, смотри, ничего. А то ты, выпимши, слабый. - Я-то слабый? - Пете слегка не понравилось, что он бывает слабый. - А у Маковкиных-то в прошлом году - помнишь? - Лялька опять просыпает горсть бобов - смеется. - Отливали-то... - Та-а... - Не сули ей никакого шиферу! А то она сама же разнесет потом: "Мне Петя шиферу посулил!" - Да ну, что я?.. Петя сходил в сарайчик, принес гвозди, молоток. Не спеша прибил штакетины. Постоял, поиграл молотком, - видно, разохотился поработать, решает, что бы еще прибить. А Лялька то и дело высовывается из окна. - Петь, ты помнишь, я тебе пластинку на день рождения дарила? Там еще "Очи черные" были... - А что? - Где она? - Не знаю. А что? - Хочу взять ее. Может, споем. Чтоб она заткнулась со своей леткой... - Нет, "Очи" нам не потянуть. - Подпоем! Я вытяну - Не знаю... Там где-нибудь. Петя подошел к крыльцу, постучал молотком. - Нашла! Петь!.. - А? - Нашла! Она сегодня заткнется... Я плечами трясти умею. Ты не видал? - Нет. - Счас... - Лялька на минуту исчезла... И вновь появилась - в цветастой шали, наброшенной на плечи. - Смотри! - и стала трясти плечами - по-цыгански. Тощая грудь ее тоже затряслась - туда-сюда. Смотреть неприятно. - Не вывихни кости-то, - сказал он. И поколебал животом - посмеялся. - Получается? Петь... - Получается. Я так думаю, живет в Пете тоска по крупной, крепкой бабе. Но крепкие не так суетливы и угодливы, отсюда этот странный союз. Лялька ублажает Петю, в этом все дело. Петя, этот сгусток неизработанных мышц и сала, явно болен ленивым каким-то, анемичным честолюбием... Впрочем, я гадаю. Много я тут не понимаю. - Петя! - Ну? - Тебе воды погреть - бриться? Петя потрогал подбородок... - Погрей. - Погорячей сделать? - Ну, так, чтоб терпеть можно. Ты помнишь Михеева? - Какого Михеева? - Из потребсоюза Михеев... Я ему еще обсадных труб тридцать пять метров доставал. С шампанским как-то приходил, ты еще шампанским-то подавилась, мы хохотали долго... - А-а, Михеев! Лысый такой? - Ну. В пятницу звоню ему: мне надо было два гарнитура достать одному там - помоги, мол. Нет, говорит, у нас, говорит, ревизия недавно была... Поросенок. Ну ладно, думаю себе, я те сделаю в следующий раз, приткнешься. Лялька прямо взвилась. Чуть из окна не вывалилась. - Ты вот какой-то... Петя, ты пошто такой есть-то? Неужель ты людей не знаешь? Они вот пронюхали твою доброту и пользуются, и пользуются... Сволочи! Ты будь маленько... это... Ты уж какой-то очень добрый. И для всех ты готов все достать, все сделать. В лепешку готов расшибиться! А они потом нос воротют, сволочи. Ты думаешь, ты им в добро войдешь? На-ка!.. Петя принахмурился, отвернул голову... Вроде виноват. Виноват: добр без меры, без разбора. Глупо добр, а людишки этим пользуются. Вроде он все понимает, но... - И обо всех у тебя душа болит, обо всех! Об себе только не болит. На кой они тебе черт нужны? Гляди-ка, ночи мужик не спит - думает, думает!.. - Лялька поддала в голосе - это тем, кто во дворе, кто может слышать. - Весь прямо извелся, извелся мужик, а они... Гляди-ка че есть-то!.. Эта сельская пара давно уже не смущается здесь, в большом муравейнике, освоились. Однако прихватили они с собой не самое лучшее, нет. Обидно. Стыдно. И злость берет. Часам к трем Лялька и Петя выплывают из квартиры - пошли в гости. Бывает так, что человек - вставлен в костюм, и костюм идет по улице самостоятельно, человек только помогает ему передвигаться. С Петей не так. Петя идет сам - медленно, враскорячку - костюм удивительным образом подчеркивает то, что Петя никак не хочет скрывать: пузцо, смеющийся загривок и громадное удовлетворение. Покой. Идут под руку. Лялька прилепилась к Пете, как чужая пожухлая ветка к дубку... Ветерок дергает ее, она не отцепляется. Трепещет, шумит листочками... Недалеко от моего окна сидит на лавочке старушка. Целыми днями сидит и наблюдает за жизнью двора. - Кака уважительна бабочка-то, - говорит старушка сама с собой, - целый день только и слыхать: "Петя! Петя!" Дружно живут, дай господи. Дружная парочка. Поздно вечером Петя с Лялькой возвращаются. Петя слегка того... отяжелел. Сел на крыльце и не хочет идти домой. - Пойдем, Петя, Петенька! - зовет Лялька. - Не хочу, - говорит Петя, - Не желаю. - Петя!.. - чуть не плачет Лялька. - Я уж и так смучилась, ты вон какой тяжелый. Пойдем, Петенька. А? Пожалел бы меня... Пойдем, ненаглядный мой, ляжешь в кроватку - и баиньки, и баиньки. А? - Не хочу, - гудит свинцовый Петя. - Пойдем, Петенька. Ну-ка, - от-теньки - поднялись мы с Петей, пошли, пошли, пошли-и. Ненаглядный ты мой... Кое-как увела Петеньку. - Покуражился маленько, и пошел, - понимающе говорит старушка. - Славная парочка, дружная. Дай бог здоровья. А меня вдруг пронизала догадка: да ведь любит она его, Лялька-то. Петю-то. Любит. Какого я дьявола гадаю сижу: любит! Вот так: и виды видала, и любит. И гордится, и хвастает - все потому, что - любит. Ну, и... дай бог здоровья! А что?